?

Log in

No account? Create an account
Лея Халанай
20 November 2020 @ 12:20 am
Это сообщение будет висеть наверху. Если вы хотите со мной связаться или о чем-то спросить, удобнее всего это сделать тут. Комментарии скринятся.
 
 
Лея Халанай
Студенткой на зимние каникулы я всегда ездила или в Москву или в Ленинград. Там были родственники, у которых можно было остановиться, и родственники хорошие - принимали хорошо. Кроме большой души у них была еще одна причина меня любить. Почти все они приезжали летом к своей сестре и тетке, а моей бабе Мане в Севастополь, "на море". Но это не главное. А главное было то, что я могла практически безболезненно получить свою порцию культуры, которую сидя "в глухой провинции у моря", раз в году, в зимние каникулы, впитывала, как губка.

В Питере чаще всего я останавливалась у тети, которая жила прямо напротив Кировского универмага. Там была демократичная обстановка в отличие от другой тетушки, старшей, с профессорской квартирой и буфетом, купленным "по случаю в 1928-м году". По крайней мере, тут мне не надо было следить, чтобы тапочки стояли параллельно. Тетка была веселая, меня не стесняла и не ограничивала, так что, я чувствовала себя даже свободнее, чем дома под бдительным присмотром мамы и бабы Мани.

Образ жизни был у меня на каникулах самый активный. Утром - музей, вечером - театр. Как я это выдерживала, до сих пор не понимаю. Но 20 лет - это такой возраст, что хочется объять необъятное, благо, еще не знаешь, что этого нельзя. Возвращаясь "на базу", скажем, из какого-нибудь музея, т.е. днем, я выходила на станции метро "Нарвская" и каждый раз заново поражалась ее изысканно-пошлому великолепию. Потом, уже наверху, задравши голову повыше, я смотрела на арку - Нарвские ворота. Каждый раз они оказывались на месте. Это давало ощущение некоторой незыблемости бытия, приятное ощущение.


Сразу у станции были лотки-лоточки и ларьки-ларечки. Не такие, как в 90-е годы, отвязанные и наглые. А такие, очень советские, с мороженым, с  пирожками, иногда с цветочками. Мимо них я проходила, не останавливаясь.  Мороженое не ела никогда - мне после Крыма было холодно. И всегда поражалась, как это ленинградцы в 20-градусный мороз идут, грызут мороженое и дышат паром. Пирожками брезговала. Пирожки я ела только на Невском в знаменитой полуподвальной пирожковой - там было тепло, под ногами вечная слякоть от растаявшего снега  полно народу. И еще - в кулинарии от гостиницы "Европейская". Там было почти то же, но все-таки как-то поблагороднее, поаристократичнее. Например, какао, кофе и горячий бульон продавали из блестящих начищенных таких емкостей с кранами, и пол был почище - наверное, убирали чаще. В таких местах пирожки можно было брать без боязни. Это были фирмы.
Цветочки я тоже быстро пробегала мимо - прутики-веточки с поникшими головками, их было не сравнить с нашим крымским изобилием. Фуй!

Зато пышечная прямо рядом с Нарвскими воротами - это было мое все. Особенно, когда очередь была внутри, а не снаружи. Снаружи было холодно, а внутри - тепло, сладко и вкусно. Пока стоишь в очереди, количество пышек в планируемой покупке постепенно увеличивалось с двух до пяти (ну не стоять же почти час за двумя пышками), и еще с собой я брала кулек пышек домой, а тетя меня ругала - жирно, вредно... Но ругала так, незлобно, а просто по воспитательной привычке. Она была учительница математики в ближней французской школе, привыкла. Потом, конечно, вся семья эти пышки ела с нашим-вашим удовольствием, так что, упреки повисали в воздухе и тихо таяли, как табачный дым.


За промтоваром я ходила в Кировский универмаг. В Питере было все же лучше с этим делом, чем в Севастополе. А потом (природная смекалка!) я быстро сообразила, что на Невском очереди больше и нервотрепка соответственно. Я приходила почти к открытию, часов в 10-11, ужасно расстраиваясь, что этим утром пролетаю мимо музеев. Но долг правыше всего!Ранний приход оправдывался - при мне выносили все то, за чем позже становились километровые очереди. В результате домой я возвращалась с о-очень полными чемоданами о-очень нужных вещей. Для бабули - белая эмалированная кастрюлька, она очень любила. Для мамы - отрез или даже два на платье, шерсть или крепдешин. Для себя - все остальное: одежда, обувь, чулочки-носочеи, какие-то бельишки, хорошие карандаши, стиральные резинки и ручки, общие тетради для института... Даже ватман иногда везла - уж больно был хорош. К тому же за ватманом никогда не было очередей - такая удача!

Короче, все, как у всех тогда. Но запомнились на всю жизнь пустые огромные пространства торговых залов со слабым шевелением персонала
, железный грохот открываемых касс, тихий шелест раскладываемой одежды, пустые холодные каменные лестницы, огромные холодные окна, в которых просматривалась питерская зима - "и дождь, и снег, и ветер". И одиноко бредущие ранние покупатели, такие же сметливые, как я. Они медленно шли посередине, постоянно оглядываясь по сторонам, заглядывая в отделы, в ожидании - вот-вот сейчас что-то принесут, привезут и "выкинут" в продажу. Как ни странно, мне эта охота даже доставляла некоторое удовольствие, впрочем, весьма сомнительное.

Так же пуста была и кулинария на первом этаже, бывшая фабрика-кухня - остаток пролетарской идеологии об освобождении домохозяек. Там гремели кастрюли, тодже пока еще пустыке. и звон алюминия разносился эхом на весь первый этаж. Тем не менее, булочки, салаты и все такое прочее уже лежали на тарелках с надписью "Общепит", а оные тарелки уже стояли на металлических подносах. Подходи, покупай! Хошь там ешь, хошь домой неси!
Домохозяйки в это время вкалывали на заводах и фабриках и назывались работницами, а после, вечером, давились в очередях за всем тем же. Впрочем, в Кировском качество было еще ничего, приемлемое, даже у фиолетовых (микояновских) котлет.
Иногда, на обратном пути, я что-то покупала по заказу тети, которая как раз тогда вела уроки и сеяла разумное... в общем, что-то там сеяла.

"Скупившись", как говорили у нас на юге, я возвращалась домой уже напрямую, без заходов в пышечную, потому что обычно была обвешена покупками с ног до головы. Шла, радуясь подаркам, которые я привезу родным, и жалея о потерянном утре. Надо было успеть хорошо отдохнуть перед театром, потому что в следующий раз я увижу свой временный дом только поздно ночью.
 
 
Лея Халанай
Русалочка



Как похоже на Россию...


После 32 градусов 18 требует теплого свитера


Мерседес напрокат - машина едет сама!


Дорога без конца...
 
 
Лея Халанай
Я из раньшего времени. В глубоком детстве меня обшивала бабушка, папина мама, профессиональная портниха. У нее была огромная коллекция тканей, остатков, обрезков... Шифон, креп-жоржет, крепдешин, бархат и т.п.
Я была одета, как принцесса из сказки - рюшечки, оборочки, комбинация тканей, белое платье с кокеткой из синего гороха, красное платье в белый горошек с крылышками из белой в красный горошек ткани. Бабушка шила все - даже пальто она мне сшила - кориичневое с цигейковым воротником, теплое, на шерстяном ватине. Она успела пошить мне первую школьную форму и много белых воротниичков. шелковых, с настоящиими кружевами. Я была недовольна - все ходили в капроновых, а у меня не было...


Потом она умерла, и пошли мамины портнихи. Меня не спрашивали, что мне нравится, ставили на стул, а потом я носила, что получалось. Купить ничего нельзя было - ребенок был толстенький. Темно-синяя юбка в складку - я ее любила, когда к ней можно было надеть китайский гарусный разноцветный свитер, мягкости и теплоты необычайной. Но иногда к ней полагалась красная шерстяная блузка с галстучком - я ее ненавидела, она страшно кололась. "На парад" мама заставляла надевать, была неумолима. Потом я подобные страдания о блузке прочитала в книге А. Бруштейн "Дорога уходит вдаль".
Я росла, портнихии менялись, но платья не менялись: байковые с пуговичками зимой, штапельные с крылышками летом. Некоторые мне даже нравились, но опять меня никто не спрашивал. Все решали мама с портнихами. Где-то к седьмому классу (лет 14) мама решила, что пора меня одевать "нарядно", и мне сшили два новых платья. Одно из синей шотландки в черно-белую клеточку, а второе из бирюзовой шерсти с лавсаном - более парадное. Клетчатое платье я очень любила. Оно было с фигурной кокеткой и множеством мелких пуговичек. Это показалось мне настолько красивым, что я упросила сделать такие же на новую школьную форму (об купить не было и речи - толстенькому подростку все шилось на заказ).

Время шло, выросла толстенькая девушка - и опять мамины портнихи и наряды по маминому вкусу. Шили, как на 40-летнюю женщину. Об джинсах даже речи не было, об мини-платьях (70-е) тоже. Носила черный сарафан по колено из выданной папе-офицеру диагонали (кто не знает, толстая шерстяная ткань) и нейлоновую кофточку, точно, как у бабушки, маминой мамы. В этом я ходила в институт первые три года. Черная диагональ цепляла на себя всякий пух и ворсинки, и я ходила все время, как будто покрытая белым налетом. Ежедневная чистка спасала на полдня. Девчонки ходили в кримплене, и юбки у них кончались чуть ниже трусов, тем, у кого папа плавал, привозили джинсы, джинсовые юбки и костюмчики из самой заграничной заграницы. А я все донашивала свою диагональ. Беда была в том, что износить ее было невозможно - военно-морской флот выдавал ЭТО на брюки старшим офицерам, и если уж у папы все время оставались отрезы - брюки не успевали изнашиваться, - то что говорить о моем бедном сарафане.

И вдруг... Не знаю, каким чудом, просто в магазине я купила чудненькое джинственькое платьице с большим карманом на самой груди. Серенькое, с рисунком, с красными пуговицами и пояском. Это было счастье! Иногда наша керченская фабрика выдавала такие шедевры на фоне всеобщей обезлички. Может, туда сослали Слоаву Зайцева после его цветных телогреек? Или еще какой-то неизвестный гений творил? В общем, мне повезло. Это платье спасло мне жизнь на несколько лет. Меня останавливали на улицах молодые мужики и спрашивали: "Девушка, а кого вы в свой карман пускаете?" Я смущалась и убегала рысью...

Потом я выросла окончательно и похудела сильно. Год старалась. Я уже работала тогда после института, и стала сама покупать себе одежду. Первой была поездка в Москву уже в похудевшем состоянии. На меня все налезало и даже сидело! Там были куплены: длинное пальто из ГДР - темно-синее, с сединой и ворсом, миди, болгарский спортивный костюм, синий с красными лампасами, который не вытягивался на коленках, чешские кроссовки, венгерская кофточку, немецкая комбинашечка и заодно, а Павловом Посаде - финские сапоги. Это было настоящее богатство! Все цены помню.
Потом я стала зарабатывать, купила вязальную машину и начала вязать. Вообще-то я и раньше вязала, но руками. Это было долго, неинтересно, и получались только очень теплые вещи. А с машинкой я развернулась вовсю - можно было взять тонкую нитку, настроить на любой узор. Тогда продавали наборы открыток для вязания - выпуски центрального дома моделей. Я их скупала, все, что видела, и у меня образовалась библиотека фасонов и технологий. Я делала выкройки, рассчитывала, вязала под радио - "Маяк" или "Театр у микрофона". Так что по пути я пополнила свое образование в области классической музыки и драматургии. Иногда ловилась румынская станция "Отдых". Там крутили западную эстраду, что тоже было не лишнее. Короче, моя "Спидола" не давала мне скучать. Я навязала себе целый гардероб. Из шерсти пятирублевой - платья и свитерочки, по три пятьдесят, погрубее, шла на юбки и жилетки. А потом в Севастополь завезли нитки из альпаки. Я решила не жадничать и скупил оптом на несколько лет. Вот тут пришло время моего триумфа. По словам моих коллег-преподавателей школы мичманов-техников (точнее, преподавательниц, поскольку с офицерами ты такие вещи не обсуждали), соревнование с магазином "Березка" я выигрывала с крупным опережением.

Короче, меня уговорили принимать заказы. Это был отличный приработок. Я не надрывалась, делала по одному-два платья в месяц. Но связать платье стоило 50 р. Это мне сказала самая первая заказчица, я даже не знала. Поэтому получалась почти вторая зарплата - в кайф и без особых усилий.

Так было до переезда в Ленинград в конце 1985 года. Вскоре пошла перестройка, потом я вышла замуж и зарылась носом в пеленки. Запасов одежды хватило аж до Израиля, т.е. до 1993 года и тут еще лет на десять. Единственное, что я купила в Питере, это две пары вельветовых брюк из первых секонд-хендов. Они прекрасно сели на мою попу, что вызвало несказанное удивление, и прослужили мне еще лет 5-6 в Израиле, пока я не перестала носить брюки по идеологическим соображениям.

Вот как интересно мы жили - не расслабишься! Теперь все просто. Пошел, выбрал, купил. По вкусу, по деньгам, по необходимости. А из моих вязанных вещей не осталось НИЧЕГО. Совсем. Все износилось, порвалось, выкинулось. Машинку я привезла, и она простояла в сарай первые лет двенадцать. А потом мы ее просто не забрали на другую квартиру. Все ушло... Недавно я купила спицы и нитки. Хотела связать жилеточку родственному ребеночку. Даже связала образец - руки сами вспомнили, как петли набирать, я и не ожидала. Лежат спицы и нитки - не связала. Не хочется. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку?
 
 
Лея Халанай

Вот и еще одна книжка в моем переводе выходит - "Таинственный подарок". Автор Теила Гринбергер.
Опять дело происходит в Америке с еврейскими иммигрантами из России.

Зайдя внутрь, девочки первым делом увидели стоящую у прилавка маленькую худую женщину с уставшим лицом и тревожным, печальным взглядом. На женщине было залатанное в нескольких местах чёрное платье. Платок, аккуратно завязанный под подбородком, выглядел сильно поношенным. Плечи её были согнуты, как будто под тяжестью непосильного груза.
Женщина быстро и тихо говорила что-то по-английски, обращаясь к мистеру Брауну. Хая пока ещё не улавливала смысл такой быстрой речи, но Фрейдл явно понимала каждое слово – Хая видела это по выражению её лица.
– Мистер Браун, пожалуйста, – говорила женщина с сильным акцентом, – мой муж почти год болеет, а сыновей у нас нет – только дочери… Помочь некому. Мы с дочерьми засеяли небольшую площадь прошлым летом, но уже съели весь урожай, всё, что было в погребе... Наша корова погибла во время бурана. Мои девочки… Они просят кушать... Я не могу...
– Я понимаю, миссис Грановски, – с сочувствием ответил мистер Браун, – но и вы меня поймите. Вы уже брали у меня товары в кредит, но ещё не отдали ни цента. Я ведь тоже должен кормить семью.
– Я всё понимаю, мистер Браун. Вы правы. Но что же мне делать? Девочки просят кушать, а у меня ничего, совсем ничего нет! Я в отчаянии… – по щекам женщины потекли слёзы, но она сразу же взяла себя в руки.
Мистер Браун тяжело вздохнул. Он был не злым человеком и понимал, что такое голод, но у него тоже была семья и дети. Если он начнёт раздавать товары в кредит без малейшей надежды получить долг, тогда его семья будет сидеть голодной.
– Знаете, – оживилась женщина, – мои доченьки делают такие красивые стёганые одеяла. Мы думали, что это будет их приданое, но кто знает, когда ещё они выйдут замуж. А кушать они хотят сейчас! Может быть, я привезу их вам в следующий раз? В смысле – не дочек, а одеяла…
– Хорошо, миссис Грановски, – привозите. Я дам вам сейчас небольшой мешок муки, мешок картошки и кукурузную муку…

Read more...Collapse )

 
 
 
Лея Халанай
12 June 2018 @ 10:10 pm

Скоро выходит из печати книга "Приключения старинного Сидура" в моем переводе, точнее - пересказе. Хочу показать вам пару отрывков. Сюжет: девочка едет к отцу в Америку, на пароходе у нее пропадает старинный Сидур. Потом, уже в Америке, она его ищет и в конце концов - happy end.

Глава 3. На корабле

Порт ещё не был виден, но уже издали я почувствовала его запахи – солёного ветра, рыбы и моря. Телега подкатила к воротам, Вольф перегрузил в тачку мамин сундук, тёти Фронин саквояж и мешок с едой. Дальше мы пошли втроём, толкая тачку перед собой.
Порт был очень большой. Впереди до самого горизонта было море, а справа и слева от нас, насколько видит глаз, шли причалы, какие-то хозяйственные строения, горы наваленных и сложенных товаров, готовых к погрузке. Огромная машина, похожая на железного аиста, несла в клюве связку тюков с берега на корабль. Вокруг машины суетились грузчики и кричали разные непонятные слова. Люди сновали туда-сюда, прижимая к себе сумки, волоча тяжёлые чемоданы и сундуки с багажом. Некоторые, как и мы, были с тачками.
Мы шли всё вперёд и вперёд – к кораблю, и чем ближе мы подходили, тем корабль становился больше. Он был такой огромный, что я даже ни с чем не могла его сравнить. Этот корабль был больше всех домов и выше всех деревьев, которые я когда-либо видела в жизни. Я задрала голову высоко вверх и увидела, где кончается эта огромная чёрная стена. Там, наверху, сновали люди в форме, отдавали и выполняли какие-то приказы, а ещё выше, совсем высоко в небе, были видны три высокие толстые трубы. Из них валил чёрный дым, какой бывает, не дай Б-г, при пожаре.

Read more...Collapse )

– Не шуметь! – приказал полисмен Гленн.
Все мгновенно замолчали. Стало очень тихо. Полисмен Гленн постучал в дверь.
– Откройте, полиция! – крикнул он.
Ответом была тишина. Тогда полисмен Гленн толкнул сапогом дверь. Дверь была не заперта. Она легко подалась вперёд и с громким стуком открылась.
Мы столпились у входа, стараясь заглянуть внутрь. Мы с Велвелом были впереди, и мне было очень хорошо видно. В комнате был страшный беспорядок. Одежда валялась на полу, везде разбросаны какие-то коробки – и никаких следов книг.

Read more...Collapse )

 
 
 
Лея Халанай
Маленькие рассказы о войне - это абсолютно правдивая книга.

Эпизоды из жизни маленькой девочки, попавшей из идеально розового детства в кошмарную реальность войны, рассказаны таким простым, таким обыденным, таким практически безэмоциональным  языком, что ужас от этих историй порой затуманивает сознание.
"Злой дядька", который все время падал на девочку во время бомбежки - чтобы, как она думала, ему было мягко, жуткая хозяйка дома, где жили они с мамой в эвакуации - как она могла не дать голодной девочке кусок пирога, который сама же и принесла. Зачем приносила? Почему не дала? Нелюдь.
Девочка, которая воспитывалась с бонной-фребеличкой (у моей мамы была такая же), учила иностранные языки, танцевала в балетной студии, теперь должна была носить тяжеленные ведра с водой, месить навоз ногами, чтобы как-то топить печку холодной зимой, делать тысячу других дел, о которых не только она, но и ее мама не имели раньше понятия.
Девочка, которая чуть не отстала от поезда, потому что спасала чужого ребенка.
Девочка отоваривает карточки, получает воду по талонам, через десятки лет помнит цену на картошку и хлеб. Ежедневный подвиг военного детства не осознается самим ребенком, но будучи изложен через многие годы взрослым, зрелым человеком, приобретает образ не просто необыкновенный, но даже мистический.

...и другие истории производят не меньшее впечатление, но совсем в другом роде.

История Лизетт, всю жизнь жившей за чьей-то спиной, сказочный потребитель, рыба-прилипала, бабочка-капустница, объедающая листья со всего, на что она сядет. Она ничего не может сама, не умеет давать - только берет и берет, пока дают, а когда брать становится не у кого, присасывается к другому источнику. Несчастная Лизетт упала в обморок, когда узнала, что нашлась ее потерянная дочь, но не смогла ее полюбить, потому что в душе ее просто не было любви. И несчастная ее дочь Маргоша, погибшая в самый счастливый миг своей короткой жизни. Она-то как раз любить умела.

А вот Гильчик и Любка - история совсем другого рода. Гильчик - отец нашего автора и героини - только и делает, что дает всю свою жизнь: близким и далеким, по долгу службы и вопреки ему. Вся его жизнь посвящена тому, чтобы другим было хорошо. Ну, пусть не совсем хорошо, но лучше, чем было бы без него, Гильчика. Если бы не он, пропала бы Любка вместе со своей не совсем нормальной матерью. Просто не выжила бы в мокром подвале и без нормальной одежды... Эта история из тех, которым жизнь организует крутой поворот сюжета - такой, что ни один литератор не выдумает. Через много лет... Ах, но я не скажу - лучше это прочесть!

Потрясающая повесть "Судьба барабанщика" - о муже, о прекрасном человеке, которого ломали-ломали, да не сломали разнообразные трудности. И за здоровье пришлось бороться, и за работу воевать против государственного (и частного) антисемитизма, и за жилье. В этой повести главное - любовь. Та любовь, которая дышит из каждой ее строки, из каждой буквы. Больше я ничего не скажу.

Несколько рассказов в конце книги не поддаются отдельному описанию и анализу. Но я вам скажу, чего там полно: любви, стойкости, чувства юмора и здоровой злости на тех, кто не дает людям спокойно жить. При этом эти рассказы написаны так же блестяще, как и вся остальная книга.

Поздравляю автора, высокоуважаемую Дину Сафьян с выходом двух книг. Та, о которой я пишу сейчас - первая, а вторая пока еще ко мне не доехала. Но я уверена, что и там найду для себя море интересных вещей и несколько страниц, над которыми захочется заплакать.

Издала обе книги Рахель Торпусман, в ЖЖ spaniel90100
 
 
Лея Халанай
Летом в Севастополе все занимались заготовками. Впрочем, не только в Севастополе - везде. Но я пишу о том, что видела, делала, помню.

Баба Маня была великая кулинарка. С этим никто не спорил, и это проявлялось во всем, в том числе и в заготовках.
Заготовки делались по сезонам. Сначала шли вишня-черешня, потом абрикосы-персики, потом - айва. Из них делали варенья и компоты. Ближе к осени "закатывали" помидоры, огурцы и болгарский перец. Но в детстве меня это не интересовало, потому что было несладкое.
Банки - литровые и трехлитровые - хранились у бабушки в подвале (в доме адмиральши Коланс
https://www.livejournal.com/editjournal.bml?journal=gilman_halanay&itemid=88706), пустые, приготовленные для заполнения и полные, не съеденные с прошлого года. Литровые ценились больше, потому что их трудно было достать. Трехлитровые бутыли с соком можно было купить практически свободно, выпить сок и получить тару. Сколько я этого сока за детство выпила!


Заготовочный сезон начинался с инвентаризации банок. Баба Маня лезла в погреб и считала - сколько необходимо срочно съесть самим и скормить гостям, чтобы освободить банки, а сколько пустых банок уже имеется в наличии. Баба Маня была счетовод и толк в деле знала. Она вытаскивала банки из подвала, со всею осторожностью передавая из рук в руки маме, и они стояли на полу в кухне, пыльные, как пиратская бутылка рома...
Read more...Collapse )
 
 
Лея Халанай
29 March 2018 @ 11:27 am
Очень страшно... Очень.
Что будет? Моше опять пошел к фараону - значит скоро еще какое-нибудь бедствие ожидает Египет. И так уже половина страны лежит в развалинах. Хорошо, что нас прикрывает Всевышний. Муж говорит, скоро мы отсюда выйдем. Неважно - куда. Творец укажет, как он указывал Аврааму. Я ему верю. Он всегда учил Тору и обучал других. Пока не попал на эту кошмарную стройку.
Хорошо Левитам, они все дружно не вышли на работу, и Всевышний их прикрыл - ничего им не сделали. А мы из колена Биньямина, поэтому мужу пришлось идти. Теперь я его почти и не вижу. Только глубокой ночью он приходит домой - усталый, грязный, весь в глине.
Египтяне говорят: "Грязные евреи!" Но не потому, что наши мужчины выпачканы в глине и соломе. Они считают нас грязными изначально. Какая чушь! Это они, вся их страна находятся в самой глубине тьмы и грязи, духовной грязи. Мы это называем "тум-а". Мы живем в их египетской грязи много лет, но остаемся чистыми - ведь мы евреи, народ Всевышнего.
Дети плачут, хотят есть. Надо быстро что-нибудь приготовить, только из чего? Все запасы кончились, а новых не предвидится. Правда, саранча обошла землю Гошен, где мы живем, стороной, но что будет дальше? Осталось еще немного муки - замешу лепешки. Хоть и не с чем их есть, все же - хлеб.
О, кажется, муж идет. Что так рано? Новости? Да, дорогой. Сегодня ночью зарезать барашка? Но это же египетский бог. Они нас уничтожат! Да, конечно, Всевышний прикроет. Моше сказал, смазать кровью барашка дверной косяк? Тогда Он будет знать, что это мы, Его народ. Смажем. Всевышнего надо слушать - Он нас защитит, как защищал всегда!
Боже, боже! Что за звон? Что за страшные крики? Дети, скорее ко мне, запираем двери. Там египтяне начали убивать друг друга. Очень страшно... Очень. Завтра - в дорогу!