?

Log in

No account? Create an account
Лея Халанай
20 November 2020 @ 12:20 am
Это сообщение будет висеть наверху. Если вы хотите со мной связаться или о чем-то спросить, удобнее всего это сделать тут. Комментарии скринятся.
 
 
Лея Халанай
09 December 2018 @ 08:31 am
Я люблю играть словами,
Мне слова приходят сами,
Ну, а если не приходят,
Это значит - не судьба.
Если слово улыбнется,
Ухмыльнется, отвернется,
Значит просто, братцы, дело
Не валторна, а труба.

Я люблю играть словами,
Мне слова приходят сами,
Ну, а если не приходят,
Мы немножко подождем.
Мы нальем большую кружку,
Позовем к себе подружку
Или добрую соседку
Тоже в гости позовем.

Ей поплачемся в жилетку,
За окном расстелем сетку,
А потом к окошку сядем –
Там гуляет рыжий кот.
Если слово не приходит,
Если рифма не подходит,
Может слово или рифма
В нашу сетку попадет.

А если нет?

Это значит – не судьба,
Не валторна, а труба.
Мы немножко подождем,
Слово в гости позовем.
Ну, а если не придет,
В нашу сетку попадет…
Через день?
Через год?
Как повезет.
 
 
Лея Халанай
Однажды мойдорогойсупруг летел в самолете. Дело было в начале 80-х, ни о каких мобильниках и речи не было. Народ из дома звонил, прижимая к уху трубку и накручивая диск, а с  на улицы - по телефону-автомату. Алгоритм тот же, только добавляется бросание монетки в глотательную щель...

Так вот, летит мойдорогойсупруг, будущий, а тогда - молодой и холостой командировочный инженер из шарашмонтаж конторы широкого профиля. И летит он из аэропорта в Ташкенте кудай-то вдаль, в европейскую часть нашей необъятной тогда родины. Место у него хорошее - в проходе. И выйти не проблема, и достать чего-нибудь с верхней полки. В общем, лепота.
И вот только командировочный уютно устроился, поджав ноги в коленях, как это было тогда принято в самолетах, и вот только он принял из рук прелестной стюардессы карамель "Взлетную", как с другой стороны прохода раздался голос:
- Ну, мы уж и конфетки пососали, а она все стоит... Давай, тракторист, заводи машину!
Глянул инженер через проход, видит - сидит Бабай.

Для тех, кто не читал моих предыдущих ляпсусов опсусов, поясняю. Бабай - это не просто имя. Это стандартный типизированный образ узбекско-советского чиновника: сталинский китель с колодочками всех возможных наград, включая орден "Мать-героиня", большое круглое пузо, нависающее над брюками с расстегнутой ширинкой (последний факт подтверждается многочисленными свидетелями, жившими в то время в той стране) и, разумеется, с выраженьем на лице: "Имели мы вас всех... в виду!" Другой тип Бабая был очень похож на первый, только в халате. Вот такой и попался на этот раз.

"Да, - думает мойдорогойсупруг (будущий), - боюсь, будет весело..."
И был совершенно прав.
Как только самолет оторвался от земли настолько, что пассажиров торжественно отвязали, отвязанный Бабай рванул вперед. Протолкавшись до передней стенки пассажирского салона, он увидел на стенке телефон-автомат. То есть, конечно, это был не телефон-автомат, а внутренний радиотелефон для связи экипажа между собой. Ну, например, Мимино захотел минералки, снял трубку, позвонил стюардессе - и вот вам водичка-бутылочка. Да эти телефоны во всех самолетах тогда были, и никто на них внимания не обращал - не наш, и не надо. А Бабай обратил свое внимание на этот самый внутренний аппарат и захотел позвонить домой. И вправду, висит телефончик - только шелочки для двух копеек не просматривается. Непорядок, понимаете... Нажимает Бабай кнопочку, вызывает стюардессу.
Стюардесска - цок-цок-цок каблучками - подошла.
- Домой, - говорит, - позвонить хочу, жене.
А стюардесса ему вежливо так, как тогда в Аэрофлоте принято было:
- Это невозможно.
- Как невозможно? Почему невозможно? Я же видел - ты звонила, а мне нельзя?
- Никак невозможно, - подтверждает стюардесса. - Это служебный телефон. По нему только членам экипажа положено звонить.
- Несправедливость получается у вас, гражданка! Вам положено, а Бабаю нельзя!!! Я - заслуженный Бабай республики, герой колхозного труда Бабай Бабаевич Бабаев. Мне все положено!
- Да это же внутренняя связь! - надрывается несчастная девушка. - С нее на землю не позвонишь!

И чувствует наш инженер-командировочный, что барышня близка к истерике. А надо вам сказать, дорогие мои друзья, знакомые и просто так люди, что мойдорогойсупруг с молодости, да что там, - с раннего детства проявлял некую рыцарственность в мыслях, чувствах и поступках, за что и полюбила я его несколько лет спустя. И та самая рыцарственность проснулась в нем и зарычала львиным рыком. Он стюардессу за рукавчик дернул тихонечко и говорит:
- Вы пока отойдите, я с ним договорюсь.
Девушка отошла, счастливая от того, что у нее хоть передышка имеется - подышать, попить, с духом собраться. А мой рыцарь и говорит Бабаю:
- Послушай, я тебе все устрою. Позвонишь ты домой жене. Только надо четвертной заплатить.
И тут заслуженный Бабай республики резко меняется в лице.
- Как четвертной???
Те, кто жили в то время, знают, что зарплата начинающего инженера была 100 руб. (смотря где, конечно - была и 120), а билет на этот самый самолет стоил рублей 50. Так что, четвертной, т.е. 25 рублей, - это были большие деньги.
- Не может быть, - прошептал Бабай, - отойдя от заморозки. - Таки-ие де-еньги...
- А ты что думаешь, - продолжал мойдорогойсупруг (будущий), - ты что думаешь, до твоего кишлака с неба дозвониться - это просто так себе? Не хухры-мухры - техника! Давай деньги - я договорюсь.

Приуныл Бабай, притих, пригорюнился. И больше до конца рейса его слышно не было - молча сидел. А стюардесса мимо на каблучках пару раз процокала - цок-цок-цок... -  поняла, что разрулил-таки молодой человек ее безвылазную ситуацию. Потом она исчезла в своем отсеке, и оттуда немедленно раздался веселый смех и несколько раз выглянули симпатичные девичьи личики - блондинистые с накрашенными ресничками и чернявенькие с раскосыми глазками.

После этого наш командировочный летел на своем личном самолете: ему предлагали и подавали напитки, шоколадки, конфетки, его закидали мелкими арофлотовскими сувенирчиками. Короче, это вы королю будете рассказывать, как он летел. При выходе стюардессы махали ему ручками и пилоточками и желали всяческих удач, успехов в труде и счастья в личной жизни.

Полет прошел нормально!
 
 
Лея Халанай
В году 1993-м, мерзло-мокрой ленинградской зимой мойдорогойсупруг отправлял два контейнера с багажом. Мы собирались в Израиль. Как мы собирали, взвешивали, паковали все это "богатство", все и так знают. Все проходили. Но сама отправка была не проста.


И вот пришел мойдорогойсупруг в то самое место, откуда эти контейнеры отправляли. Я уж за давностью срока и не помню, как оно называлось. А там - бригада грузчиков, как водится. И выше всех стоит этот, как его - холмик, нет бугор - бригадир, в смысле. Большой такой, с пивным брюхом, но накачанный. Видно потаскал немало, пока не приподнялся. И вот он, бугор, значит, говорит, глядя не на когой-то, а кудай-то вдаль:
- "У вас слабая тара!" Контейнеры неправильные, размеры не соответствуют нашим правилам, поэтому будут трудности.
- Трудностей не будет, - отвечает бодро мойдорогойсупруг, потому что это контейнеры железнодорожные, и изготовлены по ГОСТ-у номер сто-пиццот от тысяча девятьсот лохматого года - я проверял!

Такого бугор не ожидал. Интеллигентный еврей так реагировать не должен - по его опыту. Интеллигентный еврей должен испугаться, заюлить - и набавить. Ему бы, бугру, насторожиться, а он плюнул на политес и сказал современно, откровенно и без затей - дескать, если вы хотите, чтобы ваш багаж дошел красиво и не поломался по дороге, то надо бы ребятам подкинуть...

Ну, конечно, мы все знали, что грузчики берут. Но не знали точно, сколько. Поэтому мойдорогойсупруг взял примерно столько, сколько нам показалось, что они берут, - скажем Х рублей.

И состоялся примерно такой диалог:
- Вот тебе Х рублей, и чтобы все дошло без происшествий.
- Надо 2Х, потому что у нас две бригады, если Х рублей на всех разделить, маловато будет.
- А ты дай той бригаде, которая мой багаж грузить будет, тогда хватит.
- Не, одна грузит сегодня на склад, а другая завтра - на поезд. Могут уронить. Уронить могут - запросто...

И стоят они вот так друг против друга - здоровый бычок с пивным брюхом и уголовной хитростью и интеллигентный еврей немного за тридцать с короткой шкиперской бородкой и вежливой речью... И улыбается бугор нехорошей улыбочкой, и в глазах у бугра читается: "Ничего ты, ж-док, трам-тарарам, со мной не сделаешь, заплатишь, как миленький, а мы еще подумаем, грохнуть твои ящики или погодить".

И тогда мойдорогойсупруг спокойно говорит:
- Ты Николая Ивановича знаешь?
- Знаю, - отвечает бугор, слегка сбледнув с лица. - Кто ж не знает Николая Ивановича?! А ты что, его тоже знаешь?
- Я-то как раз его очень хорошо знаю, - отвечает ж-док, приосанившись. - Позвонить ему или ты сам проследишь, чтобы мои вещи дошли, как хрустальные?
- Прослежу, не беспокойтесь, отправим в лучшем виде, - переходит на "вы" бугор, моментально превратившись в холмик, поросший зеленой молодой травкой.
И улыбка меняется на сто восемдесят градусов.
И летят по голубому небу над холмиком белые облачка.

И тогда, с барского плеча, мойдорогойсупруг достает Х рублей и с начальственным видом подает их бригадиру.
- Отдашь ребятам - им тоже детей кормить надо, - важно говорит мойдорогойсупруг.
Холмик рассыпается в благодарностях, контейнеры уходят вдаль.

А теперь вопросы из зала.
Откуда мойдорогойсупруг знал ГОСТ на ящики?
Кто такой Николай Иванович?
И каким образом обычный питерский инженер познакомился с самим Николаем Ивановичем?

Отвечаю по порядку.
Мойдорогойсупруг - потомственный железнодорожник, и институт окончил железнодорожный, хоть и по автоматике, но вокруг учебы столько всего было накручено, что он слышал где-то когда-то краем уха, что на контейнеры есть ГОСТ, а номер придумал по ходу дела методом математического тыка. Ща! Бугор пойдет проверять!

Николай Иванович тогда был самым главным начальником на ленинградском железнодорожном узле, и его имя знали все - до последнего грузчика.

А познакомился просто. В начале 90-х его приятель-химик изобрел антикоррозионный препарат, каких еще не было - необычайно эффективный. Ржавчина этой злой химии сильно пугалась и исчезала, как подстреленная. Ну и ребята решили помочь приятелю это дело продать. Мойдорогойсупруг как потомственный железнодорожник вспомнил, где может пригодиться товар, и пошел к самому высокому начальству, т.е. к Николаю Ивановичу. В 90-е годы даже самую мелкую копеечку нельзя было потратить без высочайшего одобрения. Начальство его приняло с распростертыми объятиями и купило здоровую канистру этой самой антикоррозийки. Все были довольны. Железная дорога получила мощный препарат против вездесущей ржавчины; приятель заработал денежку, часть которой тут же была употреблена на совместное застолье; мойдорогойсупруг был доволен, что помог другу - и заодно любимой железной дороге.
Как звали того замотанного еврея, который продал ему канистру антикорозийки, начальник, конечно, забыл еще до того, как тот вышел из кабинета, а вот еврей не забыл, как звали начальника.

Так солдатская смекалка выручала наших предков в трудные времена.
 
 
Лея Халанай
Студенткой на зимние каникулы я всегда ездила или в Москву или в Ленинград. Там были родственники, у которых можно было остановиться, и родственники хорошие - принимали хорошо. Кроме большой души у них была еще одна причина меня любить. Почти все они приезжали летом к своей сестре и тетке, а моей бабе Мане в Севастополь, "на море". Но это не главное. А главное было то, что я могла практически безболезненно получить свою порцию культуры, которую сидя "в глухой провинции у моря", раз в году, в зимние каникулы, впитывала, как губка.

В Питере чаще всего я останавливалась у тети, которая жила прямо напротив Кировского универмага. Там была демократичная обстановка в отличие от другой тетушки, старшей, с профессорской квартирой и буфетом, купленным "по случаю в 1928-м году". По крайней мере, тут мне не надо было следить, чтобы тапочки стояли параллельно. Тетка была веселая, меня не стесняла и не ограничивала, так что, я чувствовала себя даже свободнее, чем дома под бдительным присмотром мамы и бабы Мани.

Образ жизни был у меня на каникулах самый активный. Утром - музей, вечером - театр. Как я это выдерживала, до сих пор не понимаю. Но 20 лет - это такой возраст, что хочется объять необъятное, благо, еще не знаешь, что этого нельзя. Возвращаясь "на базу", скажем, из какого-нибудь музея, т.е. днем, я выходила на станции метро "Нарвская" и каждый раз заново поражалась ее изысканно-пошлому великолепию. Потом, уже наверху, задравши голову повыше, я смотрела на арку - Нарвские ворота. Каждый раз они оказывались на месте. Это давало ощущение некоторой незыблемости бытия, приятное ощущение.


Сразу у станции были лотки-лоточки и ларьки-ларечки. Не такие, как в 90-е годы, отвязанные и наглые. А такие, очень советские, с мороженым, с  пирожками, иногда с цветочками. Мимо них я проходила, не останавливаясь.  Мороженое не ела никогда - мне после Крыма было холодно. И всегда поражалась, как это ленинградцы в 20-градусный мороз идут, грызут мороженое и дышат паром. Пирожками брезговала. Пирожки я ела только на Невском в знаменитой полуподвальной пирожковой - там было тепло, под ногами вечная слякоть от растаявшего снега  полно народу. И еще - в кулинарии от гостиницы "Европейская". Там было почти то же, но все-таки как-то поблагороднее, поаристократичнее. Например, какао, кофе и горячий бульон продавали из блестящих начищенных таких емкостей с кранами, и пол был почище - наверное, убирали чаще. В таких местах пирожки можно было брать без боязни. Это были фирмы.
Цветочки я тоже быстро пробегала мимо - прутики-веточки с поникшими головками, их было не сравнить с нашим крымским изобилием. Фуй!

Зато пышечная прямо рядом с Нарвскими воротами - это было мое все. Особенно, когда очередь была внутри, а не снаружи. Снаружи было холодно, а внутри - тепло, сладко и вкусно. Пока стоишь в очереди, количество пышек в планируемой покупке постепенно увеличивалось с двух до пяти (ну не стоять же почти час за двумя пышками), и еще с собой я брала кулек пышек домой, а тетя меня ругала - жирно, вредно... Но ругала так, незлобно, а просто по воспитательной привычке. Она была учительница математики в ближней французской школе, привыкла. Потом, конечно, вся семья эти пышки ела с нашим-вашим удовольствием, так что, упреки повисали в воздухе и тихо таяли, как табачный дым.


За промтоваром я ходила в Кировский универмаг. В Питере было все же лучше с этим делом, чем в Севастополе. А потом (природная смекалка!) я быстро сообразила, что на Невском очереди больше и нервотрепка соответственно. Я приходила почти к открытию, часов в 10-11, ужасно расстраиваясь, что этим утром пролетаю мимо музеев. Но долг правыше всего!Ранний приход оправдывался - при мне выносили все то, за чем позже становились километровые очереди. В результате домой я возвращалась с о-очень полными чемоданами о-очень нужных вещей. Для бабули - белая эмалированная кастрюлька, она очень любила. Для мамы - отрез или даже два на платье, шерсть или крепдешин. Для себя - все остальное: одежда, обувь, чулочки-носочеи, какие-то бельишки, хорошие карандаши, стиральные резинки и ручки, общие тетради для института... Даже ватман иногда везла - уж больно был хорош. К тому же за ватманом никогда не было очередей - такая удача!

Короче, все, как у всех тогда. Но запомнились на всю жизнь пустые огромные пространства торговых залов со слабым шевелением персонала
, железный грохот открываемых касс, тихий шелест раскладываемой одежды, пустые холодные каменные лестницы, огромные холодные окна, в которых просматривалась питерская зима - "и дождь, и снег, и ветер". И одиноко бредущие ранние покупатели, такие же сметливые, как я. Они медленно шли посередине, постоянно оглядываясь по сторонам, заглядывая в отделы, в ожидании - вот-вот сейчас что-то принесут, привезут и "выкинут" в продажу. Как ни странно, мне эта охота даже доставляла некоторое удовольствие, впрочем, весьма сомнительное.

Так же пуста была и кулинария на первом этаже, бывшая фабрика-кухня - остаток пролетарской идеологии об освобождении домохозяек. Там гремели кастрюли, тодже пока еще пустыке. и звон алюминия разносился эхом на весь первый этаж. Тем не менее, булочки, салаты и все такое прочее уже лежали на тарелках с надписью "Общепит", а оные тарелки уже стояли на металлических подносах. Подходи, покупай! Хошь там ешь, хошь домой неси!
Домохозяйки в это время вкалывали на заводах и фабриках и назывались работницами, а после, вечером, давились в очередях за всем тем же. Впрочем, в Кировском качество было еще ничего, приемлемое, даже у фиолетовых (микояновских) котлет.
Иногда, на обратном пути, я что-то покупала по заказу тети, которая как раз тогда вела уроки и сеяла разумное... в общем, что-то там сеяла.

"Скупившись", как говорили у нас на юге, я возвращалась домой уже напрямую, без заходов в пышечную, потому что обычно была обвешена покупками с ног до головы. Шла, радуясь подаркам, которые я привезу родным, и жалея о потерянном утре. Надо было успеть хорошо отдохнуть перед театром, потому что в следующий раз я увижу свой временный дом только поздно ночью.
 
 
 
Лея Халанай
Русалочка



Как похоже на Россию...


После 32 градусов 18 требует теплого свитера


Мерседес напрокат - машина едет сама!


Дорога без конца...
 
 
Лея Халанай
Я из раньшего времени. В глубоком детстве меня обшивала бабушка, папина мама, профессиональная портниха. У нее была огромная коллекция тканей, остатков, обрезков... Шифон, креп-жоржет, крепдешин, бархат и т.п.
Я была одета, как принцесса из сказки - рюшечки, оборочки, комбинация тканей, белое платье с кокеткой из синего гороха, красное платье в белый горошек с крылышками из белой в красный горошек ткани. Бабушка шила все - даже пальто она мне сшила - кориичневое с цигейковым воротником, теплое, на шерстяном ватине. Она успела пошить мне первую школьную форму и много белых воротниичков. шелковых, с настоящиими кружевами. Я была недовольна - все ходили в капроновых, а у меня не было...


Потом она умерла, и пошли мамины портнихи. Меня не спрашивали, что мне нравится, ставили на стул, а потом я носила, что получалось. Купить ничего нельзя было - ребенок был толстенький. Темно-синяя юбка в складку - я ее любила, когда к ней можно было надеть китайский гарусный разноцветный свитер, мягкости и теплоты необычайной. Но иногда к ней полагалась красная шерстяная блузка с галстучком - я ее ненавидела, она страшно кололась. "На парад" мама заставляла надевать, была неумолима. Потом я подобные страдания о блузке прочитала в книге А. Бруштейн "Дорога уходит вдаль".
Я росла, портнихии менялись, но платья не менялись: байковые с пуговичками зимой, штапельные с крылышками летом. Некоторые мне даже нравились, но опять меня никто не спрашивал. Все решали мама с портнихами. Где-то к седьмому классу (лет 14) мама решила, что пора меня одевать "нарядно", и мне сшили два новых платья. Одно из синей шотландки в черно-белую клеточку, а второе из бирюзовой шерсти с лавсаном - более парадное. Клетчатое платье я очень любила. Оно было с фигурной кокеткой и множеством мелких пуговичек. Это показалось мне настолько красивым, что я упросила сделать такие же на новую школьную форму (об купить не было и речи - толстенькому подростку все шилось на заказ).

Время шло, выросла толстенькая девушка - и опять мамины портнихи и наряды по маминому вкусу. Шили, как на 40-летнюю женщину. Об джинсах даже речи не было, об мини-платьях (70-е) тоже. Носила черный сарафан по колено из выданной папе-офицеру диагонали (кто не знает, толстая шерстяная ткань) и нейлоновую кофточку, точно, как у бабушки, маминой мамы. В этом я ходила в институт первые три года. Черная диагональ цепляла на себя всякий пух и ворсинки, и я ходила все время, как будто покрытая белым налетом. Ежедневная чистка спасала на полдня. Девчонки ходили в кримплене, и юбки у них кончались чуть ниже трусов, тем, у кого папа плавал, привозили джинсы, джинсовые юбки и костюмчики из самой заграничной заграницы. А я все донашивала свою диагональ. Беда была в том, что износить ее было невозможно - военно-морской флот выдавал ЭТО на брюки старшим офицерам, и если уж у папы все время оставались отрезы - брюки не успевали изнашиваться, - то что говорить о моем бедном сарафане.

И вдруг... Не знаю, каким чудом, просто в магазине я купила чудненькое джинственькое платьице с большим карманом на самой груди. Серенькое, с рисунком, с красными пуговицами и пояском. Это было счастье! Иногда наша керченская фабрика выдавала такие шедевры на фоне всеобщей обезлички. Может, туда сослали Слоаву Зайцева после его цветных телогреек? Или еще какой-то неизвестный гений творил? В общем, мне повезло. Это платье спасло мне жизнь на несколько лет. Меня останавливали на улицах молодые мужики и спрашивали: "Девушка, а кого вы в свой карман пускаете?" Я смущалась и убегала рысью...

Потом я выросла окончательно и похудела сильно. Год старалась. Я уже работала тогда после института, и стала сама покупать себе одежду. Первой была поездка в Москву уже в похудевшем состоянии. На меня все налезало и даже сидело! Там были куплены: длинное пальто из ГДР - темно-синее, с сединой и ворсом, миди, болгарский спортивный костюм, синий с красными лампасами, который не вытягивался на коленках, чешские кроссовки, венгерская кофточку, немецкая комбинашечка и заодно, а Павловом Посаде - финские сапоги. Это было настоящее богатство! Все цены помню.
Потом я стала зарабатывать, купила вязальную машину и начала вязать. Вообще-то я и раньше вязала, но руками. Это было долго, неинтересно, и получались только очень теплые вещи. А с машинкой я развернулась вовсю - можно было взять тонкую нитку, настроить на любой узор. Тогда продавали наборы открыток для вязания - выпуски центрального дома моделей. Я их скупала, все, что видела, и у меня образовалась библиотека фасонов и технологий. Я делала выкройки, рассчитывала, вязала под радио - "Маяк" или "Театр у микрофона". Так что по пути я пополнила свое образование в области классической музыки и драматургии. Иногда ловилась румынская станция "Отдых". Там крутили западную эстраду, что тоже было не лишнее. Короче, моя "Спидола" не давала мне скучать. Я навязала себе целый гардероб. Из шерсти пятирублевой - платья и свитерочки, по три пятьдесят, погрубее, шла на юбки и жилетки. А потом в Севастополь завезли нитки из альпаки. Я решила не жадничать и скупил оптом на несколько лет. Вот тут пришло время моего триумфа. По словам моих коллег-преподавателей школы мичманов-техников (точнее, преподавательниц, поскольку с офицерами ты такие вещи не обсуждали), соревнование с магазином "Березка" я выигрывала с крупным опережением.

Короче, меня уговорили принимать заказы. Это был отличный приработок. Я не надрывалась, делала по одному-два платья в месяц. Но связать платье стоило 50 р. Это мне сказала самая первая заказчица, я даже не знала. Поэтому получалась почти вторая зарплата - в кайф и без особых усилий.

Так было до переезда в Ленинград в конце 1985 года. Вскоре пошла перестройка, потом я вышла замуж и зарылась носом в пеленки. Запасов одежды хватило аж до Израиля, т.е. до 1993 года и тут еще лет на десять. Единственное, что я купила в Питере, это две пары вельветовых брюк из первых секонд-хендов. Они прекрасно сели на мою попу, что вызвало несказанное удивление, и прослужили мне еще лет 5-6 в Израиле, пока я не перестала носить брюки по идеологическим соображениям.

Вот как интересно мы жили - не расслабишься! Теперь все просто. Пошел, выбрал, купил. По вкусу, по деньгам, по необходимости. А из моих вязанных вещей не осталось НИЧЕГО. Совсем. Все износилось, порвалось, выкинулось. Машинку я привезла, и она простояла в сарай первые лет двенадцать. А потом мы ее просто не забрали на другую квартиру. Все ушло... Недавно я купила спицы и нитки. Хотела связать жилеточку родственному ребеночку. Даже связала образец - руки сами вспомнили, как петли набирать, я и не ожидала. Лежат спицы и нитки - не связала. Не хочется. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку?
 
 
Лея Халанай

Вот и еще одна книжка в моем переводе выходит - "Таинственный подарок". Автор Теила Гринбергер.
Опять дело происходит в Америке с еврейскими иммигрантами из России.

Зайдя внутрь, девочки первым делом увидели стоящую у прилавка маленькую худую женщину с уставшим лицом и тревожным, печальным взглядом. На женщине было залатанное в нескольких местах чёрное платье. Платок, аккуратно завязанный под подбородком, выглядел сильно поношенным. Плечи её были согнуты, как будто под тяжестью непосильного груза.
Женщина быстро и тихо говорила что-то по-английски, обращаясь к мистеру Брауну. Хая пока ещё не улавливала смысл такой быстрой речи, но Фрейдл явно понимала каждое слово – Хая видела это по выражению её лица.
– Мистер Браун, пожалуйста, – говорила женщина с сильным акцентом, – мой муж почти год болеет, а сыновей у нас нет – только дочери… Помочь некому. Мы с дочерьми засеяли небольшую площадь прошлым летом, но уже съели весь урожай, всё, что было в погребе... Наша корова погибла во время бурана. Мои девочки… Они просят кушать... Я не могу...
– Я понимаю, миссис Грановски, – с сочувствием ответил мистер Браун, – но и вы меня поймите. Вы уже брали у меня товары в кредит, но ещё не отдали ни цента. Я ведь тоже должен кормить семью.
– Я всё понимаю, мистер Браун. Вы правы. Но что же мне делать? Девочки просят кушать, а у меня ничего, совсем ничего нет! Я в отчаянии… – по щекам женщины потекли слёзы, но она сразу же взяла себя в руки.
Мистер Браун тяжело вздохнул. Он был не злым человеком и понимал, что такое голод, но у него тоже была семья и дети. Если он начнёт раздавать товары в кредит без малейшей надежды получить долг, тогда его семья будет сидеть голодной.
– Знаете, – оживилась женщина, – мои доченьки делают такие красивые стёганые одеяла. Мы думали, что это будет их приданое, но кто знает, когда ещё они выйдут замуж. А кушать они хотят сейчас! Может быть, я привезу их вам в следующий раз? В смысле – не дочек, а одеяла…
– Хорошо, миссис Грановски, – привозите. Я дам вам сейчас небольшой мешок муки, мешок картошки и кукурузную муку…

Read more...Collapse )

 
 
Лея Халанай
12 June 2018 @ 10:10 pm

Скоро выходит из печати книга "Приключения старинного Сидура" в моем переводе, точнее - пересказе. Хочу показать вам пару отрывков. Сюжет: девочка едет к отцу в Америку, на пароходе у нее пропадает старинный Сидур. Потом, уже в Америке, она его ищет и в конце концов - happy end.

Глава 3. На корабле

Порт ещё не был виден, но уже издали я почувствовала его запахи – солёного ветра, рыбы и моря. Телега подкатила к воротам, Вольф перегрузил в тачку мамин сундук, тёти Фронин саквояж и мешок с едой. Дальше мы пошли втроём, толкая тачку перед собой.
Порт был очень большой. Впереди до самого горизонта было море, а справа и слева от нас, насколько видит глаз, шли причалы, какие-то хозяйственные строения, горы наваленных и сложенных товаров, готовых к погрузке. Огромная машина, похожая на железного аиста, несла в клюве связку тюков с берега на корабль. Вокруг машины суетились грузчики и кричали разные непонятные слова. Люди сновали туда-сюда, прижимая к себе сумки, волоча тяжёлые чемоданы и сундуки с багажом. Некоторые, как и мы, были с тачками.
Мы шли всё вперёд и вперёд – к кораблю, и чем ближе мы подходили, тем корабль становился больше. Он был такой огромный, что я даже ни с чем не могла его сравнить. Этот корабль был больше всех домов и выше всех деревьев, которые я когда-либо видела в жизни. Я задрала голову высоко вверх и увидела, где кончается эта огромная чёрная стена. Там, наверху, сновали люди в форме, отдавали и выполняли какие-то приказы, а ещё выше, совсем высоко в небе, были видны три высокие толстые трубы. Из них валил чёрный дым, какой бывает, не дай Б-г, при пожаре.

Read more...Collapse )

– Не шуметь! – приказал полисмен Гленн.
Все мгновенно замолчали. Стало очень тихо. Полисмен Гленн постучал в дверь.
– Откройте, полиция! – крикнул он.
Ответом была тишина. Тогда полисмен Гленн толкнул сапогом дверь. Дверь была не заперта. Она легко подалась вперёд и с громким стуком открылась.
Мы столпились у входа, стараясь заглянуть внутрь. Мы с Велвелом были впереди, и мне было очень хорошо видно. В комнате был страшный беспорядок. Одежда валялась на полу, везде разбросаны какие-то коробки – и никаких следов книг.

Read more...Collapse )